Дневник Анны Франк. Графическая версия

Дневник Анны Франк. Графическая версия


Узнав о выходе графического романа по Дневнику Анны Франк за авторством Дэвида Полонски и Ари Фольмана, я замерла в ожидании. Не долгом, надо сказать, потому что русское издание уже было запланировано в редакции «МИФ-комиксы». 

Но если бы пришлось ждать и много дольше, оно того стоило бы. Результат я даже не знаю как назвать: графическая адаптация – вроде как умаляет его собственные достоинства, книга – отчасти ущемляет его в правах как объект в том числе и визуального искусства, не только литературы. 

Сложно спорить с авторами, но Ари Фольман в послесловии сказал, на мой взгляд, странную вещь. Отталкиваясь от наблюдения, что через фигуру Анны Франк большинство людей знакомится с эрой нацизма, он переходит к упоминанию того, что дети сейчас все меньше читают книги (что, мягко говоря, спорно). И исподволь выходит, будто адаптация в комикс выглядит шагом навстречу нечитающим детям и подросткам. А мне почему-то кажется, что она как раз окажется для многих шагом в сторону чтения.

Я бы хотела отметить, что этот графический роман, во-первых, не задвигает оригинальный текст Анны на второй план, и не вызывает ощущения «посмотрел комикс, теперь можно и Дневник не читать», наоборот, появляется неодолимое желание прочитать или перечитать – по обстоятельствам – первоисточник. Во-вторых, это самостоятельное художественное произведение, визуализировавшее текст и надстроившее его богатейшими образами с невероятной силой воздействия. 

Это безусловный шедевр графического искусства, который всколыхнул мир комиксистов так, как до него удавалось сделать, наверное, только «Маусу» Шпигельмана, кстати также посвященному теме Холокоста. Возможно, не случайно то, что визуальные путешествия на дно ада, скрывающегося за этим словом, оказались сравнимы в своей ужасающей убедительности.

Прекрасно срежиссированный Фольманом графический роман Полонски наполнил завораживающими картинами. То, как авторы обращаются с визуальным нарративом – настоящий шедевр. Оживает всё. Мысли рассказчицы и реплики персонажей трансформируются в глубокие и многослойные образы. 

Авторы справедливо открещиваются от идеи, что они создавали дневник в таком виде, каким его могла бы нарисовать Анна, будь она художницей. Видно, что с текстом дневника здесь обращаются как с завершенным объектом. Тогда как Анна не могла знать, какая запись станет последней и какие темы потом окажутся сквозными для всего дневника, а какие характерными для того или другого периода. Сегодня же сценарист и художник могли ментальным взглядом охватить все переживания девочки и одно обобщить, а другое – нарочно акцентировать. Так, они могли отношения с сестрой Марго ужать до выразительной страницы со сравнительной картой эмоций Анны и Марго, но в то же время с завидным упрямством изображать мефрау Ван Даан, сидящей на драгоценном для нее ночном горшке.

Художник обладает инструментарием, недоступным автору текста. В его власти составлять цитаты, обрывки диалогов так, чтобы достроив их мощными иллюстрациями, произвести максимально сокрушительный эффект. Это не дословное, не последовательное иллюстрирование, авторы здесь не прячутся за первоисточник, полагаясь на его величие и убедительность.

Полонски без предупреждения переключает регистры повествование между реальным, воображаемым и символическим. Бытописание жизни в Убежище прерывается оживающими фантазиями. Чаще иронично-трагическими. Когда Анна представляет, что они могут все умереть из-за любовной переписки Альберта с невестой, ее воображение рисует романтический образ: обитателей Убежища перед расстрелом выстроили в ряд на фоне гигантского розового сердечка, и этот же символ заменил на груди жертв печальные желтые нашивки. 

Иногда аллюзии отсылают к знаковым произведениям искусства. Когда речь заходит о немецком концлагере он символически изображается в виде рабочей площадки, на которой евреи на манер древних египтян с папирусов строят пирамиду, увенчанную имепрским орлом. Когда Анна особо остро переживает конфликт с женщинами убежища, ее чувства воплощаются в стилизованных «Крике» Мунка и «Портрете Адели Блох-Бауэр» Климта. 

Игра на контрастах захватывает, но местами и парализует. Вот Анна видит в вести про беременность голландской Принцессы Юлианы «самую потрясающую новость за все время, что я здесь», но жизнерадостная панель с королевской процессией, в которой Анна оптимистично представляет отводит себе центральное место, сменяется резко отличающимся по настроению рисунком с жестокими ночными кошмарами. 

Панели полны условностей. Когда Петер закуривает сигарету в честь своего дня рождения, чтобы придать себе «шикарный вид», его самодовольное лицо в воображении Анны, подпитанном дошедшими извне новостями, накладывается на лица английских и советских солдат, которые останавливают нацистов в Алжире и Сталинграде. Такие допущения встречаются на каждом шагу. Повседневная жизнь Убежища сильно разбавляется воображаемыми картинами фантастических событий. Это расширяет пространство, и близко нет чувство, что перед нами тесная тайная квартирка. Нет, она вмещает в себя весь мир. Беда в том, что мир вокруг ей достался изувеченный и ожесточившийся.

Когда Полонски рисует раскаленный от сигналов воздушной тревоги воздух или сон Анны, в котором из цветочной поляны она переносится на поле фашистких штыков, вспоминается, какие сильные антивоенные образы умеет создавать художник. Его метафоричность наглядна и остра. Смыслы считываются на уровне физических ощущение: тут сдавливает горло, а там начинает колоть в глазах, здесь что-то давит на голову, а рядом – по телу пробегает дрожь. Нет ощущения, что мы переносимся в прошлое и становимся свидетелям истории, наоборот, прошлое оказалось максимально приближено к нам сегодняшним. Прямо до телесного отклика на разворачивающуюся перед глазами историю.

При всем при этом, откуда-то находится ресурс для пусть и горького, но юмора. Врожденная ироничная наблюдательность Анны порой пробивает себе дорогу. Достается всем, но мефрау Ван Даан становится любимой мишенью авторов. Например, когда муж сообщает ей, что придется продать остатки лучших нарядов, мы видим, как кролики на меховом воротнике оживают и сатирически возмущаются «Да как ты смеешь? Она же леди!» Было бы смешно, если бы было смешно…

Многогранность текста Анны бережно передана авторами графического романа. Они провели на самом деле грандиозную работу, значение которой пока даже сложно оценить. Но есть ощущение, что планка визуальной адаптации культового текста задрана на небывалую высоту.

Дневник Анны Франк. Графическая версия / Анна Франк, Ари Фольман; пер. Марии Скаф, С.Белокриницкой, М.Новиковой; ил. Дэвид Полонски. — М.: МИФ, 2018. — 160с.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *